И впрямь это было жестокое море. Порой, когда сети вытаскивали только жидкую грязь, улочки деревни в часы отлива были усеяны мертвой рыбой. Только динамит мог вышвырнуть на поверхность останки кораблекрушений минувших времен.

Ограниченные женщины типа Клотильде, которые жили в деревне, злобствовали и лезли в чужие дела. Так же, как и Клотильде, жена старика Хакоба Петра, которая в это утро встала раньше обычного, прибралась в доме и с несчастным видом села завтракать.

– Моя последняя воля заключается в том, – объявила она своему супругу, – чтобы меня похоронили заживо.

Она произнесла это таким тоном, словно уже лежала на смертном одре, а между тем она сидела в конце стола, в столовой с большими окнами, через которые потоками вливалось и растекалось по всему дому светлое мартовское утро. Напротив нее сидел и медленно, почти без всякого аппетита, жевал старик Хакоб – человек, который так глубоко и так долго любил свою жену, что уже не мог страдать от чего бы то ни было, если только источником страдания не была она.

– Я хочу умереть, будучи уверена, что меня погребут в земле, как это принято в приличном обществе, – продолжала она. – И у меня есть только одна возможность получить такую уверенность – я должна пойти в какую-нибудь другую деревню и умолять как о милости, чтобы меня похоронили заживо.

– Никого ты не должна умолять об этом, – совершенно спокойно ответил старик Хакоб. – Я обязан отвести тебя туда сам.

– Что ж, тогда пошли, – сказала она, – ведь я умру очень скоро.

Старик Хакоб внимательно посмотрел на жену. Только глаза у нее оставались молодыми. Суставы у нее распухли, а вся она напоминала выровненную землю, да такой, в конце концов, она и была всю жизнь.

– Ты хороша как никогда, – сказал он.

– Ночью я почувствовала запах роз, – вздохнула она.

– Вот видишь, – успокаивал ее старик Хакоб. – С бедняками такого не бывает.