– Это дом, – сказал старик Хакоб тоном человека, разгадавшего загадку. – За него не дадут ни гроша, но все-таки дом есть дом.

Вот таким-то образом дом старика Хакоба перешел к сеньору Герберту. К нему перешли также дома и имущество других людей, которые, как и старик Хакоб, не сумели показать себя мастерами своего дела; однако сеньор Герберт распорядился, чтобы целую неделю играли музыканты, давали представления циркачи, устраивались фейерверки, и сам лично был распорядителем на этом празднике.

Это была достопамятная неделя. Сеньор Герберт говорил о чудесной судьбе селения и даже нарисовал город будущего с огромными стеклянными домами и с танцевальными площадками на плоских крышах. Он показал свой рисунок толпе. Все в изумлении рассматривали его, пытаясь найти себя в разноцветных прохожих, нарисованных сеньором Гербертом, но эти прохожие были так хорошо одеты, что никто не мог себя узнать. У людей сердце болело от этой непосильной нагрузки. Теперь они смеялись над тем, что в октябре им хотелось плакать, и блуждали в тумане надежды до тех пор, пока сеньор Герберт не звякнул колокольчиком и не объявил, что праздник окончен. Только тут ему удалось отдохнуть.

– Этак ведь и помереть недолго, – сказал ему старик Хакоб.

– У меня столько денег, что мне нет никакого смысла умирать, – ответил ему сеньор Герберт.

Он повалился на кровать. Он спал много дней подряд, и храп его походил на львиный рык; это продолжалось так долго, что деревня перестала ждать его пробуждения. Людям приходилось ловить крабов, чтобы не голодать. Новые пластинки Катарино до того устарели, что уже никто не мог слушать их без слез, и он вынужден был закрыть лавочку.

Много времени спустя после того, как сеньор Герберт улегся спать, в дверь к старику Хакобу постучался один священник. Дверь была заперта изнутри. По мере того как спящий сеньор Герберт поглощал кислород, вещи постепенно обретали невесомость, и некоторые из них начали плавать по воздуху.